Это предыстория — рассказ о том, через что прошёл город Аксай, чтобы попасть в число 56 сильнейших городов Арены. Ветер над степью всегда был здесь особенным. Он не просто дул — он шептал. Шептал о том, что земля помнит каждую каплю нефти, каждую каплю крови, каждую забытую клятву. Город Аксай, прижавшийся к рельсам железной дороги, как раненый зверь к норе, родился в тридцать шестом году прошлого века из пыли и стали. Сначала это был просто посёлок Казахстан, выросший вокруг станции на линии от Уральска к Соль-Илецку. Люди приезжали сюда за работой, за куском хлеба, за надеждой, что степь когда-нибудь отдаст им своё. В сорок первом он стал рабочим посёлком, в шестьдесят пятом — центром Бурлинского района, а в шестьдесят седьмом наконец получил имя Аксай, белый овраг, будто сама земля решила назвать его по цвету солончаков, что окружали его со всех сторон. Тимур родился здесь в девяносто первом, когда город только начинал дышать полной грудью после открытия Карачаганакского месторождения в семьдесят девятом. Отец его, старый нефтяник, работал ещё на первых скважинах, когда сюда приезжали строители из Чехословакии и ГДР. Они возводили девятиэтажки в пятом и десятом микрорайонах, ставили торговый центр «Трнава», названный в честь словацкого города-побратима, и оставляли после себя запах бетона и иностранного табака. Тимур с детства знал вкус пыли на зубах и тяжесть каски на голове. Он вырос среди вышек, трубопроводов и рассказов о том, как в восемьдесят четвёртом начали качать газ и конденсат, как город ожил, как люди потянулись сюда со всей области, потому что здесь платили, здесь была работа, здесь была жизнь. Теперь ему тридцать три. Крепкое телосложение, широкие плечи, смуглая кожа, потемневшая от постоянного ветра и солнца степи. Короткая тёмная стрижка, аккуратная борода, руки в мозолях и старых шрамах от металла и химии. Взгляд спокойный, но тяжёлый, будто внутри него постоянно держится что-то, что нельзя выпускать наружу. Он мастер участка на Карачаганаке, в двадцати трёх километрах восточнее города. Жена Айгуль, маленькая дочь Салтанат, которой только пять. Ради них он держится. Ради них он каждое утро садится в вахтовый автобус и едет в ту степь, где земля пахнет серой и деньгами. Но внутри него — трещина. Глубокая, как тот белый овраг, по которому назван город. Это случилось три года назад. Ночь на скважине номер семнадцать. Давление росло быстрее, чем они ожидали. Лучший друг, Рустам, кричал ему через рацию: «Тимур, надо останавливать! Это рванёт!» А Тимур, молодой тогда ещё, но уже мастер, решил, что успеют. Что выдержит. Что он знает эту землю лучше, чем она знает сама себя. Взрыв был таким, что в Аксае на окраине в окнах вылетели стёкла. Рустама нашли потом. Не сразу. Тимур винил себя каждую ночь. Он не настоял. Не остановил. Не спас. С тех пор он ходил на работу как на казнь, но ходил. Потому что семья. Потому что город. Потому что нефть — это кровь Аксая, и без неё город просто высохнет, как степной ручей летом. По вечерам, когда солнце садилось за горизонт кровавым шаром, Тимур возвращался домой в десятый микрорайон. Айгуль встречала его ужином — плов или бешбармак, запах специй смешивался с запахом его рабочей одежды. Салтанат карабкалась на колени, спрашивала: «Папа, а сегодня ты видел дракона в степи?» Она так называла вышки. Тимур улыбался через силу, гладил её по волосам и думал: «Если бы только драконы. Если бы только». Мистика пришла не сразу. Сначала были сны. Тимур видел, как степь раскрывается, как огромная рана, и из неё поднимается женщина. Не женщина — нечто. Высокая, в плаще из тьмы и звёзд, глаза как древние курганы, в которых хоронили сакских цариц. Голос её был голосом ветра, что свистит в трубах на месторождении ночью. Она не говорила — она показывала. Показывала города, которые уже пали. Показывала арену, где останется только один. Показывала Аксай, горящий, но не сгорающий. Жители начали шептаться. В краеведческом музее Бурлинского района, что стоит в тихом уголке десятого микрорайона, экспонаты будто оживали по ночам. Старые фотографии первых нефтяников, карты Карачаганака, осколки керамики с древних стоянок — всё это дрожало, когда ветер усиливался. В парке Наурыз, где стоит памятник воинам-афганцам, деревья скрипели так, будто жаловались. Люди находили на земле странные камни, покрытые нефтяной плёнкой, хотя ближайшая лужа была за километры. В «Трнаве», торговом центре на улице Дружбы Народов, свет иногда мигнул и гас, и в темноте слышался шёпот на староказахском, которого никто не понимал. Тимур пытался не верить. Но однажды ночью, после тяжёлой смены, когда он стоял на краю степи недалеко от железнодорожного вокзала, где высится памятник героям Великой Отечественной, она пришла. Хранительница Арены. Она возникла из тьмы, будто соткалась из самого воздуха. Высокая, величественная, пугающая. Кожа её была цвета ночного неба, волосы — как чёрный дым, развевающийся против ветра. Глаза — два колодца, в которых отражались все города, что когда-либо стояли на этой земле. Она не подошла — она была уже рядом. Голос её проникал прямо в кости. «Тимур, сын нефтяной земли. Аксай зовёт. Арена открывается. Города будут сражаться. Только один останется. Ты — его голос. Ты — его сердце. Ты — его боль. Прими вызов, или город умрёт в безвестии, как тысячи до него.» Тимур почувствовал, как внутри всё сжалось. Он хотел крикнуть, что у него дочь, что он не герой, что он просто человек, который однажды не остановил взрыв. Но слова застряли. Хранительница коснулась его плеча — холод, как металл скважины зимой, — и он увидел. Увидел, как Аксай стоит среди других городов, как крепость в степи. Увидел, как сила его — в людях, в нефти, в памяти о тех, кто строил, кто умирал, кто оставался. На следующий день он рассказал Айгуль. Они сидели на кухне в их квартире в девятиэтажке десятого микрорайона. Окно выходило на парк Наурыз, где дети бегали днём, а теперь было пусто. Айгуль плакала тихо, без всхлипов. «Ты можешь не вернуться, Тимур. Только один город. Понимаешь? Только один.» Салтанат спала в соседней комнате, и Тимур смотрел на дверь, будто боялся, что она услышит. «Я не могу оставить вас. Но если не я… кто? Город — это мы. Без него… что будет с вами?» Разговоры тянулись ночами. Друзья на работе, старые нефтяники, которые помнили ещё советские времена, говорили: «Мы всегда держались вместе. Когда открывали Карачаганак, когда строили трубопровод до Каспия, когда приезжали иностранцы. Мы выдержим.» Но в глазах у всех был страх. Тимур ходил по городу, смотрел на улицы: на проспект Абая, где стояли старые дома, на площадь у вокзала, где памятник солдатам молчал под ветром. Он чувствовал, как город смотрит на него. Как ждёт. Сила Аксая формировалась не в один день. Она росла из всего: из тяжёлого труда отцов, из вины сыновей, из смеха детей в парке Наурыз, из запаха бензина и пыли. Люди начали собираться. Не на митинги — на молчаливые встречи у музея, у «Трнавы», у памятника. Они делились историями. О первом фонтане нефти в регионе, о том, как в девяностые город едва не умер, но выстоял, когда Карачаганак дал новую жизнь. О том, как степь даёт и отбирает. Тимур почувствовал, как вина за Рустама перестаёт быть только его. Она стала общей. И в этом была сила. Город учился держать боль вместе. Испытание пришло внезапно. Арена позвала. Небо над степью потемнело, хотя был день. Хранительница явилась снова, на этот раз всем — в видениях, в снах, в отражениях в окнах девятиэтажек. «Время.» И начался бой. Это был не обычный бой. Это была битва городов, где каждый защитник становился частью своего места. Тимур стоял на центральной площади, но чувствовал себя везде — в каждом доме, в каждой улице, в каждой вышке. Противник — город из далёкого края, жёсткий, холодный, с металлическим сердцем, пришёл, чтобы уничтожить. Он ударил первым. Удар пришёлся по парку Наурыз. Тимур почувствовал его, как нож в груди. Деревья, которые сажали ещё в восьмидесятых, хрустнули и полетели в стороны, будто соломинки. Памятник воинам-афганцам треснул посередине, камень разлетелся осколками, и в воздухе повис крик — не человеческий, а крик самой земли. Скамейки, где вечерами сидели старики, смялись в металлолом. Аллеи, по которым бегала Салтанат, превратились в воронки. Тимур закричал, но не от боли своей — от боли города. Он видел, как трещины бегут по асфальту улицы Наурыз, как фонари гаснут один за другим. Он ответил. Собрал всю ярость нефтяников, всю стойкость степи и ударил в ответ. Противник дрогнул. Но получил удар. Теперь пришла очередь Аксая страдать дальше. Второй удар разнёс торговый центр «Трнава». Тимур был там в видении — стоял посреди зала, когда потолок рухнул. Стекло витрин разлетелось дождём, полки с товарами, которые привозили из Уральска, смяло в кашу. Люди, которые были внутри в тот момент в реальности — нет, это был мистический бой, но город чувствовал каждую потерю. Стены, построенные чешскими руками, треснули, крыша провалилась, и над улицей Дружбы Народов поднялось облако пыли, смешанной с запахом старого бетона и воспоминаний. Тимур упал на колени в реальности, на своей кухне, где ждала Айгуль, и почувствовал, как кровь течёт из носа. «Это мой город,» прошептал он. «Мой.» Трещины побежали дальше. По жилым кварталам десятого микрорайона. Девятиэтажки, в которых жили семьи нефтяников, зашатались. Окна вылетали, балконы обваливались. Тимур видел лицо соседа, который когда-то учил его чинить трубы, — оно мелькнуло в окне и исчезло в пыли. Он чувствовал каждую трещину в фундаменте как свою сломанную кость. «Держись,» шептал он городу. «Мы держимся.» Противник нанёс удар по музею. Краеведческий музей Бурлинского района — тихое здание, где хранились карты первых скважин, фотографии строителей, осколки древней керамики. Стены рухнули внутрь, экспонаты разлетелись, как будто история сама разорвалась. Тимур закричал в голос. Это было хуже, чем потеря друга. Это была потеря памяти. Железнодорожный вокзал. Памятник героям войны у него стоял веками, казалось. Удар пришёлся точно туда. Камень памятника раскололся, рельсы выгнулись, как змеи в агонии. Поезда, которые когда-то привозили сюда людей из Уральска, теперь стояли молчаливыми свидетелями. Ветер завыл в разбитых окнах вокзала, будто оплакивая. Но Тимур не сломался. Он собрал всё — вину за Рустама, любовь к Айгуль, страх за Салтанат, гордость за отца, стойкость всей степи. Он ударил в ответ. Полноценно. Жестоко. Город-конкурент дрогнул, его металлические башни — символы его силы — начали рушиться под напором нефтяного огня и степного ветра Аксая. Тимур чувствовал, как его руки горят, как будто он сам держит вышку, но он держал. Улицы Аксая, хоть и израненные, светились внутренней силой. Парк Наурыз, хоть и разорённый, начал зарастать новой травой прямо на глазах. «Мы выстоим,» думал Тимур. «Мы всегда выстаивали.» Битва длилась часы, которые казались годами. Каждый разрушенный дом в микрорайоне был раной. Каждая разбитая витрина в «Трнаве» — слезой. Но в конце противник пал. Он отступил, сломленный, оставив после себя только эхо. Аксай стоял. Израненный, дымящийся, но стоящий. В парке Наурыз упавшие деревья начали подниматься, будто сама земля решила исцелиться. В музее осколки собирались обратно. Вокзал скрипел, но держался на рельсах. Хранительница явилась снова. На этот раз она улыбалась — страшно и красиво. «Ты прошёл. Аксай прошёл. Теперь он среди 56 сильнейших городов Арены. Дальше — глобальная битва. Но ты достоин.» Тимур стоял на той же площади, где всё началось. Айгуль обнимала его, Салтанат пряталась за её ногой. Город дышал. Раны заживали, но шрамы останутся навсегда. Как и у него. Теперь, читатель, ты знаешь. Аксай прошёл через ад, чтобы стоять здесь. Через взрывы, через вину, через разрушения. Тимур держится ради дочери. Ради тебя. Но Арена жестока. В живых останется только один город. Вступай в ряды защитников Аксая. Стань его голосом, его силой, его щитом. Сражайся за каждый дом в десятом микрорайоне, за каждое дерево в парке Наурыз, за каждую вышку Карачаганака. Спаси Тимура, чтобы он вернулся к Айгуль и Салтанат. Спаси жителей, которые строили этот город из пыли и надежды. Приведи Аксай к титулу чемпиона Арены. Потому что если не ты — кто? Земля ждёт. Ветер зовёт. Только один выживет. Пусть это будет наш.